Главная » КУЛЬТУРА » «Лето Господне». Чему радовался 22 июня 1941 года писатель Иван Шмелёв

«Лето Господне». Чему радовался 22 июня 1941 года писатель Иван Шмелёв

​Aвтoр сaмoгo милoгo и «уютнoгo» прoизвeдeния o дoрeвoлюциoннoм дeтствe прeдпoчитaл нa публикe мoлчaть o тoм, кaк eгo истязaлa мaть, a впoслeдствии вoсxищaлся нaпaдeниeм Гeрмaнии нa Советы.

145 лет назад, 3 октября 1873 г., в Кадашёвской слободе Замоскворечья родился малыш. Родился он в старинной семье с почтенными традициями: паки (и паки) во времена царевны Софьи московские купцы Шмелёвы славились чисто ревнители веры и знатоки Писания. Неудивительно, какими судьбами младшего сына подрядчика Сергея Шмелёва, названного Иваном, после назовут «певцом сияющей православной души».

Ромася Шмелёва «Лето Господне» с некоторых пор вошёл в противном случае не в хрестоматии, то в списки рекомендованной литературы — поистине. Во всяком случае, его, пусть и в ряд сокращённом виде, постоянно переиздают в серии «Школьная помещение». И, надо сказать, правильно делают. Ввиду этого что «Лето Господне» — редчайшее, уникальное результат отечественной литературы. Оно написано так, в чем дело? читателю становится спокойно и уютно. Здесь на гумне — ни снопа традиционного для нашей словесности пафоса богоискательства аль богоборчества, нет конфликта отцов и детей, пропал конфликта человека и государства, нет душного многословия бери тему «что же будет с Родиной и с нами», кого и след простыл набившего оскомину «тварь ли я дрожащая возможно ли право имею». Словом, если кому-ведь нужно изображение «России, которую пишущий эти строки потеряли», лучшего варианта не заметить. И если для Ивана Тургенева «закачаешься дни сомнений, во дни тягостных раздумий» единственной «надеждой и опорой» был кацапский язык, то нынешние поколения могут к этой формулировке приобщить: «Русский язык в произведении Ивана Шмелёва „Сезон Господне“».

«Лето Господне». Извлечение из романа Ивана Шмелева

«В самоварах, возьми долгих дужках, — сбитень. Сбитень? А такой-сякой(-этакий) горячий, лучше чая. С мёдом, с имбирём, — душисто, лицемерно. Стакан — копейка. На снежку, в лесу… симпатично! Потягиваешь понемножку, а пар — клубами, что из паровоза. До ночи прогуляешь в ёлках. А дубарь крепчает. Небо — в дыму — лиловое, в огне. Сверху ёлках иней. Морозная Россия, а… (теплая) погода!..» — вот цитата с рассказа «Рождество», который стал основой романа. Нежный и тёплый, несмотря на суровый климат, мироздание России, мир доброй русской семьи, область, наполненный любовью и взаимопониманием. Такой, каким симпатия должен быть.

К сожалению, здесь придётся в кой уже раз припомнить хлёсткое выражение: «Тем, кто именно любит колбасу и уважает законы, не имеет смысл знать, как делается и то, и другое». Вследствие чего что знакомство с жизнью семьи Шмелёвых разносит всю эту благостную картинку вдрызг.

«Начальное образование Иван Шмелёв получил в родных местах, под руководством матери, которая особое не заговаривать зубы уделяла литературе и, в частности, изучению русской классики», — в такой мере говорят о матери Шмелёва наши энциклопедии. Только по названию они не врут: Евлампия Гавриловна в самом деле уделяла «особое внимание» русскому языку и литературе. В нежели это выражалось конкретно, поясняет сам Ивасик Сергеевич в письме к Ольге Бредиус-Субботиной: «Затурканный дома, я ничего не понимал по русской грамматике, и матушь наказывала меня розгами… Призывалась прислуга, — здоровущая баба — она держала жертву, а матушь секла меня до — часто — мои бесчувствия. После наказания пол был усеян кусками берёзовых веток, кончено моё тело было покрыто рубцами, а меня насильственно заставляли ходить в баню! Понимаешь? Когда меня силком втаскивали в комнату матери, и шли где-в таком случае приготовления к пытке (искали розог) я, маленький, плохой, с кулачками у груди молил чёрную икону Казанской Божьей матери — спаси, помоги! И (на)столь(ко) иногда три раза в неделю… Следом, годы спустя, я уже мог бороться. Помню — ми было тогда 12 лет — схватил хлебородный нож. Тогда — кончилось…»

Кто такой звучит гордо. Максим Горький хотел поставить на ноги сверхчеловека в СССР

Вообще-то, когда избитого розгами ребёнка с его кровоточащими рубцами силком запихивают в баню, сие называется словом «истязание»: отклик примерно такой же, как если бы получи открытые раны швырнули пригоршню соли. Сима Горький, в своё время тоже хлебнувший а-то подобного через край, в автобиографическом произведении «Сызмальства. В людях. Мои университеты» сказал ровным счетом и веско: «Свинцовые мерзости русской жизни». К слову, в Горький поддержал начинающего писателя Шмелёва, кто в ранних рассказах был вовсе не таков, т. е. в «Лете Господнем». Скорее, комлем вперед, обличающая жилка у Шмелёва тогда чувствовалась дупелину сильно: «В ваших рассказах чувствовалась здоровая, привлекательно волнующая читателя нервозность, в языке были „приманка слова“, простые и красивые, и всюду звучало драгоценное, наше, русское, юное ропот жизнью».

Потом всё недовольство куда-нибудь-то пропадает: «Усталый от строгих дней, через ярких огней и звонов, я вглядываюсь за стеколышко. Мреет в моих глазах, — и чудится ми, в цветах, — живое, неизъяснимо-радостное, святое… — Господь Бог?.. Не передать словами. Я прижимаю к дойки яичко, — и усыпляющий перезвон качает меня кайфовый сне». Так в романе написано насчет Пасху. Спокойно, уютно, благостно.

«Постный рынок». Выдержка из романа Ивана Шмелева «Лето Господне»

Хотя вот какой она была в действительности: «И кроме помню — Пасху. Мне было раз такое дело лет 12. Я был очень нервный, подергивание лица. Чем больше волнений, тем с походом передёргиваний. Разговлялись ночью, после ранней обедни. Я дёрнул щекой — матка дала мне пощёчину. Я — другой — в который раз. Так продолжалось всё разговение, слёзы мои капали получи пасху — солёные, наконец я выбежал в закута под лестницу и плакал».

Человек думает одно, говорит другое, помнит пирожное, для «своих» пишет в-четвертых, для публики — пятое, и всё наоборот друг другу. А главное, никто его к этому далеко не принуждает: всё делается исключительно по собственной воле. Подобные штучки дешево и сердито не проходят. В этом бешеном калейдоскопе беда легко утратить внятное понимание простой истины, того, который такое хорошо и что такое плохо. И придётся признать, словно Иван Шмелёв его утратил.

30 июня страшного в целях России 1941 года Иван Сергеевич пишет: «Я неведомо зачем озарен событием 22 июня, великим подвигом Рыцаря, поднявшего булат на Дьявола. Верю крепко, что крепкие оковы братства отныне свяжут оба великих народа. Великие страдания очищают и возносят. Господи, (как) будто бьется сердце мое, радостью несказанной… Знаю — данный) момент я могу писать, хочу писать». И делание над «Летом Господним», крохотку затормозившаяся по причине творческого кризиса, получай волне радости от деяний «рыцаря» Адольфа продолжается: Ванюха Шмелёв работал над ним до 1948 г.

Оставить комментарий